История знакомства цветаевой и мандельш

Осип Мандельштам и Надежда Хазина: О роли личности, любящей и любимой — Российская газета

история знакомства цветаевой и мандельш

Никому еще толком не известный, бедный и по уши влюбленный поэт Осип Мандельштам приехал в Москву хмурым февральским утром года. Первым результатом знакомства стал подарок Мандельштама: он . Зная историю отношений с Цветаевой, можно предположить, что. 19 октября в Доме И. С. Остроухова в Трубниках в рамках спецпрограммы к выставке «Душа, не знающая меры», посвященной.

Можно ли быть последовательней в своем взгляде? И можно ли решительнее, недвусмысленней отодвинуть всяческую идеологию и политику на второй, малозначительный план?

И тем не менее, предваряя восторги поклонников стиля Мандельштама-прозаика, Цветаева сказала: И какое напряжение внешнего зрения нужно, чтобы незримое перевести на видимое. Самоценность мира, для поэта, вздор. И дальше, отвечая на свои же вопросы, заданные во вступительной части статьи, писала: Цветаева и в этом, очень важном для нее пункте отторжения от прозы Мандельштама остается верной себе, своему взгляду на вещи, изложенному в другой, куда более общей связи.

Уцелела ли в ее критике цеховая солидарность, не нарушила ли она этическую, нравственную норму, не принесла ли в жертву своему пусть праведному, но локально обусловленному негодованию однажды уже открывшуюся ей правду о поэте-современнике Осипе Мандельштаме?

В письме к Д. Начнем с этического момента. А за три дня до этого поделилась с П. Сувчинским своим, уже сложившимся, уже отчасти излившимся на бумагу отношением: Пишу — вот уже второй день — яростную отповедь.

Цветаева и Мандельштам: подробности романа великих поэтов - 7Дней.ру

Мирский огорчен — его любезная проза. Она написала о Мандельштаме с глубоким пониманием его исключительности и со столь же глубоким сожалением изумлением! И в данном случае на Мандельштама они излились по закону исключенной другой возможности — вопреки сделанному им, но в полном согласии с цветаевской натурой. И вот о нем иронично, а по сути, бездушно рассказал Мандельштам, осмеяв и стихи, ему доверительно, с волнением неофита прочитанные, и доброту, и нищету полковника, позабыв упомянуть лишь о том, что в те трудные годы и ему, Мандельштаму, как многим другим, помогал, чем мог, Цыгальский.

А между тем полковник Цыгальский был одним из тех, кто вызволил арестованного в Феодосии Мандельштама из врангелевской контрразведки. Феодосия двадцатого года, последнее пристанище Добровольческой армии в России. Как запомнил и описал Мандельштам защитников старого строя и город, приютивший их? К нему не приставала никакая грязь.

В прекрасное тело его впились клещи тюрьмы и казармы, по улицам ходили циклопы в черных бурках, сотники, пахнущие собакой и волком, гвардейцы разбитой армии, с фуражки до подошв заряженные лисьим электричеством здоровья и молодости Мандельштам точно ходит по зверинцу или по басне Крылова, переходит от клетки к клетке: Вы могли предпочесть Красную, Вы не смели оплевывать Белую. Герои везде и подлецы везде.

С нравственных, а не с политических позиций сказала Цветаева Мандельштаму в году: Вы не увидели на лбу — черты загара от фуражки. Не мне — перед Вами — обелять Белую Армию.

За нее — действительность и легенда. Но мне — перед лицом всей современности и всего будущего — заклеймить Вас, большого поэта Будь Вы в армии любой! То есть, позволю себе продолжить, испытай Мандельштам на себе горечь поражения и ярость борьбы, узнай он на собственном опыте цену победы, не смог бы он, большой поэт, так равнодушно и однобоко взирать на противника, на любого по убеждению воюющего человека.

Реальный же упрек все тот же: Но оставим большой и чуждый Мандельштаму театр военных действий и возьмем камерную ситуацию. Камерную — и к поэзии, делу его жизни, имеющую отношение.

Мандельштам, гость, и полковник Цыгальский, хозяин нищей квартирки, сидят рядом и не в первый раз коротают вместе время. И далее о стихах Цыгальского: Напрямую о стихах Цыгальского больше ничего у Мандельштама не сказано, но в связи с ними состоит следующее: Человек вместе со своими стихами, робостью и откровенностью — стерт, иронически уничтожен.

Вот только за что? Цветаева, повертев и так и этак строчку из стихотворения Цыгальского, процитированную Мандельштамом, решительно не находит ее неловкой: Придирчивость Мандельштама качеством строки не объясняется. Но тогда чем она вызвана? Небрежением к чужому слову, большей взыскательностью к Цыгальскому-поэту, чем к себе самому.

Все той же нечуткостью, которая заставляет Мандельштама искать причину смущения в чем угодно а угодно искать только во внешнем: Что-то происходит со слухом и чувством Мандельштама, когда они направлены на другого человека. Его подводит даже собственный опыт, в связи с чем Цветаева пишет: Сделает для одного себя исключение. В согласии с ними она заговорила об уязвимых строчках Мандельштама только в ответ на его мелочный суд над другим, несопоставимо меньшим поэтом.

Уже не стихи, а сам Цыгальский и его жизнь, увиденные глазами Мандельштама. В одном углу его жилища как бы незримо копошился под шипенье примуса эмблематический орел, в другом, кутаясь в шинель или в пуховый платок, жалась сестра, похожая на сумасшедшую гадалку… Цыгальский создан был, чтобы кого-нибудь нянчить и особенно беречь чей-нибудь сон.

И он, и сестра похожи были на слепых, но в зрачках полковника, светившихся агатовой чернотой и женской добротой, застоялась темная решимость поводыря, а у сестры только коровий испуг Трудно себе представить, зачем нужны такие люди в какой бы то ни было армии? Такой человек, кажется, способен в решительную минуту обнять полководца и сказать ему: И это о нем с недоумением спрашивает Мандельштам: Катаева, прозе, которая в 60—е была у всех на устах, за что-то одобряемая, за что-то другое осуждаемая.

Точнее, кем-то одобряемая, кем-то осуждаемая. Пример, приведенный тогда Сарновым, памятен, думаю, многим. Катаев увидел опустошенную старую женщину, увидел в обстановке убогого, неопрятного, одинокого стариковского жилья и, зорко подметив доминирующий в ее облике белый цвет то есть — бледность, седость, потустороннюю отрешенность от красок жизнисравнил ее с Ассоциация по внешнему признаку заставила Катаева забыть все прочие, так естественно напрашивающиеся чувства.

Если этот человек к тому же пишет стихи о бармах закона — он нянька с бармами закона. Нельзя, впрочем, не заметить, что эту особенность оптики мандельштамовских чувств, эту натюрмортность человеческого присутствия в его писаниях Цветаева знала и прежде — испытала, так сказать, на.

Сказала не публично, просто сделала запись в рабочей тетради. Справедливы ли, однако, эти слова?

М.И. Цветаева и О.Э. Мандельштам. Стихи о Москве. Проблема взаимовлияния

Ведь Мандельштам в тот романтический период их знакомства откликнулся на ее стихи великолепными строчками, пронизанными новым и очень сильным для него впечатлением от Москвы, которую она ему, впервые попавшему в Москву, дарила. Соборы, церкви, история и архитектура — все разноголосие старой столицы чарующим аккордом прозвучало в этих стихах, и мелькающая в них тень женского образа — сродностью своей Москве и Руси — одухотворила и обозреваемый город, и очень личностно, хоть и туманно переживаемую историю.

В нем четыре строфы, и каждую замыкает строка с намеком на женского адресата. Прочитаем подряд эти композиционно значимые, конструктивно и эмоционально выделенные строчки и постараемся найти в них что-нибудь узнаваемо цветаевское: И в дугах каменных Успенского собора Мне брови чудятся, высокие, дугой.

В стенах Акрополя печаль меня снедала По русском имени и русской красоте.

история знакомства цветаевой и мандельш

Что православные крюки поет черница: Успенье нежное — Флоренция в Москве. И пятиглавые московские соборы С их итальянскою и русскою душой Напоминают мне явление Авроры, Но с русским именем и в шубке меховой.

Но при этом как бы названная по фамилии. Правда, не всякий и не сразу это поймет, но по наблюдению В. На том же — находя этот штрих замечательным, особого внимания заслуживающим — настаивает и американский профессор Омри Ронен, который, говоря о поэтической перекличке Мандельштама и Цветаевой, к весне года относящейся, в частности, замечает: Но, к сожалению, ни сама аллюзия, ни ее элегантность дела не меняют: С какой точки смотреть.

Цветаева была замечательным поэтом, но порочной женщиной, со склонностью к мифомании и романтическому лицедейству. Между чем бы и чем ни колебалось отношение Цветаевой к Мандельштаму, неколебимым оставался ее пиетет к его поэзии, о чем здесь было уже немало сказано. Потому, не вступая по этому поводу в полемику с американским профессором, подивлюсь только грубости его лаконичного, ничем не подтвержденного, никак не смягченного приговора: Суровый, должно быть, человек Омри Ронен и нелицеприятный — но вот справедливый ли и всегда ли такой целомудренный, такой щепетильный?

Дойдя в своем повествовании до первого ареста Мандельштама 16 мая годаОмри Ронен пишет: В своих мемуарах Эмма Герштейн, одна из тех, кого нехотя Мандельштам упомянул в списке, использует этот случай как наглядный пример равнодушия Мандельштама к судьбе друзей. Однако легкость, с какой поэт распространял опасное стихотворение и потом рассказывал об этом, скорее можно объяснить самим его назначением — разорвать завесу молчания выделено.

И он был услышан. Людей тогда расстреливали за куда меньшие провинности. К счастью, друзья Мандельштама еще обладали некоторым влиянием. Приказ Сталина, подводящий итог следствию, был: Впрочем, нет, не совсем всё, ибо в протоколе допроса от 19 мая появилось такое признание: Согласимся, если список лиц, нехотя составленный Мандельштамом по требованию следователя, был действительно приблизительным как утверждает Омри Роненсовсем необязательно было добавлять в него молодую поэтессу Марию Петровых ей было в м всего 26 леттем более, что ей в начале того же года посвятил он два стихотворения, ей в одном из них сказал: Ибо, во-первых, ни один следователь знать об этом не мог и потому ждать, а тем более требовать такого признания тоже не.

Ибо, во-вторых, известно для чего записала если записала — чтобы сохранить, спасти от забвения в изустном виде существующее стихотворение. Ну, а мне за тебя черной свечкой гореть, Черной свечкой гореть да молиться не сметь. Правда, по словам Н. Герштейн, эпизод с показаниями Мандельштама о Марии Петровых имел следующую подоплеку: Ему показалось, что это почерк Марии Петровых На следующем допросе он решил исправить свою ошибку.

Но вернемся к Омри Ронену. Странную, согласимся, мотивацию поведения выдвигает Омри Ронен, — особенно если учесть, что сказанное тогда и внесенное в протоколы допросов становится достоянием общественности только теперь, спустя десятилетия, когда тот строй уже давно разоблачен и благодаря тому, что он перестал уже существовать. И еще одна странность роненовской версии — абсолютная исключенность из нее нравственного момента.

Откуда эта двойная оптика и этика? Оставлю оба вопроса открытыми. Но напомню в связи с ними свидетельство Эммы Герштейн о том, как в году, прочитав пару страниц ее воспоминаний о Мандельштаме, Анна Ахматова воскликнула: Об этом нельзя писать!

Не с рецидивом ли той давней дружественно-охранительной позиции приходится сталкиваться нам сегодня? К этому времени он, по-видимому, разлюбил в ней все, а то, что прежде больше всего нравилось и притягивало, под чары чего он на какое-то время подпал, раздражало его теперь острее и больше прочего. Петербургский гость, очарованный московской музой, получивший от нее в дар первопрестольную столицу и, что в обстоятельствах зимы—весны года было почти неизбежно, принявший Москву в цветаевской транскрипцииМандельштам, охладев и отдалившись, направил самые острые стрелы своего неприятия именно в эти две мишени — московская муза и цветаевская Москва.

Первую он просто стер как несуществующую: Опыт последних лет доказал, что единственная женщина, вступившая в круг поэзии на правах новой музы, это русская наука о поэзии Жаль, конечно, что отношение Мандельштама к Цветаевой так резко изменилось и что отныне он перестал слышать и воспринимать ее голос в поэзии, но психологически тут все понятно и объяснимо: Встреча - 1 мая года в Киеве, в ночном клубе под экзотическим названием "Хлам", где собиралась местная богема.

Войдя в этот "Хлам", Осип мгновенно высмотрел и оценил тоненькую, глазастую девушку, которая держала себя в духе революционного времени - дерзко и безоглядно. Познакомившись, они смело поднялась к нему в гостиничный номер. В первый же вечер "легко и бездумно сошлись". Купили пару дешевых свадебных колец. Наверное, чтобы отбиться от назойливых расспросов. Она встала с ним рядом и всю жизнь шла, "под собою не чуя страны".

Вместе с ним отправилась в первую его ссылку, в неведомую Чердынь, и там ставила его на ноги, когда, сверзившись со второго этажа, он поломал себе кости. И в последнюю его ссылку, воронежскую, сопровождала и опекала.

  • Цветаева и Мандельштам: подробности романа великих поэтов
  • От Мандельштама до Цветаевой
  • Великие истории любви. Цветаева и Мандельштам

И даже подговаривала - с должной осторожностью - написать что-нибудь ортодоксальное, чтобы облегчить жизнь. Он написать такое пытался, но получалось плохо. Никогда не получалось у него ортодоксальное, само собой получалось -- бунтарское. В Петербурге установили памятник Осипу и Надежде Мандельштам В этом неуемном бунтарстве она была - с.

До последних дней их совместного бытия.

история знакомства цветаевой и мандельш

И после его исчезновения - в безвестной дальневосточной "зоне", так что место гибели много лет спустя пришлось с трудом определять, чтобы поставить памятный знак, - она оставалась верна его памяти.

Верность до последнего часа. Любовь до последнего часа. А дожила Надежда Яковлевна до рубежа х годов. Когда имя великого поэта уже было окончательно вознесено на уровень национального и мирового признания.

Любовь. Надежда. Верность.

Но ища в его поэтическом наследии имя избранницы, я с легким изумлением обнаруживаю Таких посвящений у Мандельштама вообще крайне мало. Он словно бы опасается преступить какую-то тайную границу.

Несколько лирических обращений - к Анне Ахматовой. Еще парочка к Марине Цветаевой.